Неточные совпадения
«Большинство людей — только части целого, как на картинах Иеронима Босха. Обломки мира, разрушенного фантазией
художника», — подумал Самгин и вздохнул, чувствуя, что нашел нечто, чем объяснялось его отношение к людям. Затем он
поискал: где его симпатии? И — усмехнулся, когда нашел...
Радостно трепетал он, вспоминая, что не жизненные приманки, не малодушные страхи звали его к этой работе, а бескорыстное влечение
искать и создавать красоту в себе самом. Дух манил его за собой, в светлую, таинственную даль, как человека и как
художника, к идеалу чистой человеческой красоты.
О
художниках и об искусстве он изъяснялся теперь резко: утверждал, что прежним
художникам уже чересчур много приписано достоинства, что все они до Рафаэля писали не фигуры, а селедки; что существует только в воображении рассматривателей мысль, будто бы видно в них присутствие какой-то святости; что сам Рафаэль даже писал не всё хорошо и за многими произведениями его удержалась только по преданию слава; что Микель-Анжел хвастун, потому что хотел только похвастать знанием анатомии, что грациозности в нем нет никакой и что настоящий блеск, силу кисти и колорит нужно
искать только теперь, в нынешнем веке.
Но, очевидно, не эту живую жизнь имеет в виду великий разум
художника, говорящий устами Версилова. Ведь идея бессмертия души существует «многие тысячи лет», человечество не проходит мимо этой идеи, а, напротив, все время упирается в нее. А мы все
ищем. Не в этом живая жизнь, которую чует Достоевский. Но не от него мы узнаем, в чем же она. Он сам не знает.
Анна Михайловна плакала и тосковала в Петербурге, и ее никто не заботился утешать. Один Илья Макарович чаще забегал под различными предлогами, но мало от него было ей утешения:
художник сам не мог опомниться от печальной вести и все сводил разговор на то, что «сгорело созданьице милое! подсекла его судьбенка». Анна Михайловна, впрочем, и не
искала сторонних утешений.
Всела московская рать на коня, другой велено идти из Новгорода. Русские при Иване Васильевиче вкусили уже ратной чести не однажды; было и ныне много охотников
искать ее. Огнестрельными орудиями управлял Аристотель, отторгнутый от великого труда своего;
художник снова преобразился в розмысла.
Миросозерцание Достоевского не было отвлеченной системой идей, такой системы нельзя
искать у
художника, да и вряд ли она вообще возможна.
Достоевский не только великий
художник, художник-психолог, и не в этом нужно
искать своеобразие его творческого образа.
— Кстати, милый мой… — говорю я ему. — Заезжал вчера ко мне один
художник. Получил он от какого-то князя заказ: написать за две тысячи рублей головку типичной русской красавицы. Просил меня
поискать для него натурщицу. Хотел было я направить его к вашей жене, да постеснялся. А ваша жена как раз бы подошла! Прелестная головка! Мне чертовски обидно, что эта чудная модель не попадается на глаза
художников! Чертовски обидно!